Июль
18
 Ирина РАКША
«Окрасился  месяц  багрянцем…»

(Шкатулка с секретом)

Документальный роман

 

…Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях
ваших. Ибо приходят дни в которые скажут: «бла-
женны неплодные и утробы неродившие…»
(Лука, 23.28)

I

   В прошлом веке Герцен, скорбя по поводу пяти казнённых декабристов, сказал: «Сколько ума в обороте убавилось!»
   Сколько же ума и талантов убавилось в обороте многострадальной России за двадцатое  столетие. Были планомерно, целенаправленно убиты не просто миллионы людей, а миллионы лучших. Уничтожен был генофонд русской нации. Погибло едва ли не всё, что обреталось Россией веками. Жестоко разорялись семейные гнезда, планомерно  уничтожались: исконная православная вера, традиции, культура «золотого» и«серебряного» веков. А деревню, как извечный и надежный российский фундамент, буквально разорили и раздавили. Но главное — уничтожили само понятие свободы, достоинства и уважения Личности. Новым, красным режимом все это вырывалось резко, с корнем. А потому остаться в живых при таком режиме могли только те, кто был «глух и нем». Или «беспамятные винтики», те, кто «без роду, без племени». Теперь родители не смели говорить с детьми о добром, достойном прошлом, о извечных русских традициях и семейных укладах, о предках-непролетариях, будь то Пушкины или Толстые. Было опасно (под страхом ареста и смерти) вслух вспоминать родных – бабушку, деда. Особенно, если они «раскулаченные» или же, не дай Бог,  спаслись в эмиграции. Ведь малолетние дети могли где-нибудь проболтаться, а репрессии по доносам (тюрьмы и лагеря) за «чуждое» происхождение были тогда обыденны. При приёме на любую работу Надо было заполнить анкету, где одним из основных пунктов, определяющих «благонадежность» (пусть даже чернорабочего), был ответ на вопрос: «Есть ли родственники за границей?» Мои родители всегда писали — нет. Хотя в интеллигентной среде родственники «там» были практически у всех. Но надо было как-то уметь исхиться , удачно скрыть это. А потому почти в каждой семье существовало молчаливое табу, своя особая тайна. Была такая тайна и у нас. И связана она была с красивой полированной шкатулкой орехового дерева. Я называла её – шкатулка с секретом.    Стояла шкатулка за дверцей в глубине маминого изящного старинного туалетного столика, чудом уцелевшего в перипетиях военных и послевоенных лет. Она была заперта на ключик, и, сколько помню себя, отец запрещал к ней прикасаться. Это была старинная вещь, дивной ручной работы, с инкрустацией. Перламутровый неброский узор волшебно поблескивал среди убожества нашей тогдашней жизни в Останкине, на окраине Москвы, где я родилась в двухэтажном рабочем бараке на Третьей Останкинской улице (ныне проспект Королёва). Барак был одним из шести стоявших в ряд (подобных, перед войной, по окраинам Москвы выросло множество) и назывался он «временным жильем для специалистов ВСХВ» (Всесоюзная Сельскохозяйственная выставка, позже ВДНХ, теперь ВВЦ). Отец был специалистом. Они с мамой вместе окончили Тимирязевку, где студентами и поженились. А по окончании ТСХА папу назначили работать на ВСХВ директором павильона «Хлопок». Вот и дали семье временную жилплощадь рядом с выставкой. Но, как известно, временное – самое постоянное. И простояли эти бараки, битком набитые беднейшим людом, аж до самых восьмидесятых годов.
   Наш битком набитый барак (корпус № 2) был как Ноев ковчег, плывущий сквозь толщу «советских» десятилетий. И было в нём, как и полагается всякой твари по паре. Кто только у нас не поселялся в войну и после. В тесноте длинного коридора со множеством разнообразных дверей, обитых клеенкой и рваными ватными одеялами, толкались мои чумазые сверстники. Дети и татарского старьевщика дяди Ахмета (Лёнька, Саидка, Маршидка), и еврейки тёти Розы — маникюрши из блокадного Ленинграда (Фая и Миня), беженцев из спаленной войной Белоруссии – Бобровых (Томка и Венька), Зубаревых, и всевозможных московских «специалистов ВСХВ» (вселённых в барак тоже временно, до «ввода новых жилищ», да так и оставшихся).  Жил тут инвалид войны безногий летчик дядя Вася — вчерашний герой, офицер, а ныне горький пьяница, мастер по керосинкам и примусам, которого жена Нюрка, слава Богу, приняла, не выгоняла. Жил даже скрипач из оркестра Большого театра, высокий худой еврей Шебалдаев, вечно опаздывающий по вечерам со своей скрипочкой на трамвай, на спектакль. Неведомо какими судьбами он попал в этот утлый ковчег. Его черненькая, шепелявая дочка Кира, надменная и способная девочка. Кстати в девяностые, не смотря на дефект речи, стала даже телеведущей Кирой Григорьевой.
   И вот все эти барачные «ноевы дети» бесились, с ором бегали и толкались по длинному коридору барака. После войны мальчишки играли по углам отцовскими медалями в «расшибалочку». Летом во дворе  — «в ножички», в «штандер», в «биту». А в душной общей кухне с  помойными ведрами, умывальником, корытами по стенам, чадом и копотью керосинок то и дело ругались соседки и пьяные мужики. Иногда по углам причитали одинокие и обиженные, заброшенные старухи. Мою энергичную и красивую маму в бараке уважали, но за глаза называли «буржуйкой недорезанной», так как у нас было мамино «приданое» — старинное бабушкино пианино, привезенное с Таганки. Мама прекрасно играла и через хлипкие перегородки из нашей комнаты то и дело плыли по всему дому  волшебные звуки Шопена и Моцарта. Москвичка бабушка, (мамина мама), с дедом-профессором МАИ, преподававшим студентам даже в войну моторостроение самолетов, жили всю жизнь на Таганке, на Николо-Ямской (тогда ул.Ульяновская) в своей старинной московской квартире. А юная мама, перед войной студентка ТСХА, выйдя замуж за деревенского  сокурсника Женю Ракшу и родив ему дочку, переехала к мужу в Останкино, поскольку агроном Женя, после защиты диплома, стал «специалистом ВСХВ» и даже получил хоть и «временную», но все же свою жилплощадь. После войны в голодовку 45–47 годов, чтоб как-то прокормиться, моя интеллигентная «буржуйка» мама стала преподавать музыку. Давала «обеспеченным» детям уроки «на выезд». А я, в те годы малышка-школьница, постоянно простаивала в каких-нибудь длиннейших очередях. И в зимы, и в  лета. Порой по ночам. За керосином и за мукой, за сахаром и за хлебом. Все продавалось тогда по карточкам. (Не дай Бог их потерять!) Помню, всё детство с моих ладошек не исчезали цифры, написанные химическим карандашём прямо по коже – номер в какой-нибудь очереди. Мой отец капитан танковых войск выжил, но вернулся с фронта  с тяжелым ранением. И после войны стал изобретателем замечательных сельхоз-машин: комбайнов, сеялок, жаток. Однажды, когда он был где-то в командировке, мама, присев на корточки у туалетного столика, достала заветную шкатулку и, отперев ключиком, бережно подняла крышку. Моего лица неожиданно коснулся нежный,  чарующий аромат духов, аромат иной незнакомой  жизни. А взгляду предстало нежно-розовое, шелковое нутро шкатулки, обитое мелко простеганным атласом. В крышке сверкнул квадратик зеркала, на четырех хрустальных винтах — как в сказке… Кто смотрелся когда-то в это чудное зеркальце?.. Чьё лицо, вот так же склонённое, отражалось в нём?..
   А теперь оно отражало убогую нашу комнату с белёной печкой, оранжевым абажуром над круглым столом, этажерку с книгами, на полочке семь беломраморных слоников и ещё — два склоненных лица: моей мамы — гладко причесанной, в перелицованном твидовом жакете, и моё, тщедушной девочки, с кудряшками на лбу, с двумя тугими косичками, уложенными «корзиночкой».
   Красивыми, измученными работой пальцами мама, забыв про меня, завороженно перебирала содержимое  шкатулки: старинные лайковые перчатки, маникюрный набор в в кожаном чехле, а внутри – специальный красный камешек для полировки ногтей (покрывать ногти лаком считалось в старину неприличным), щипцы для завивки волос, с белыми костяными ручками, пачка писем и фотографий, перетянутая шелковой розовой ленточкой, флакончик из-под духов матового стекла, деревянный «подорожный» образок — Богоматерь с Младенцем, и ещё… ещё многое. И всё такое невиданное, волшебное. «Продолговатый и темный овал, Черного платья раструбы… /Юная бабушка, кто целовал /Ваши надменные губы?»… От всего этого сказочного, прекрасного у меня перехватывало дыхание. А мама, неожиданно заметив меня,  почему-то тревожно, испуганно зашептала: «Это — бабушкино. Мы всю жизнь храним эту реликвию». Я спросила тоже шепотом: «Какая бабушка? Наша, с Таганки?»  Мама молча заперла шкатулку и стала совсем строгой: «Нет… Та бабушка  умерла…Понятно? — и приложила палец к губам. — И запомни, об этом — ни слова. Никому, никогда… Той бабушки давно уже нет».
Так впервые меня коснулся загадочный мир моих незнакомых предков. Мир жизни вроде бы близкой, родной, но в то же время такой далекой, «дореволюционной». (Тогда нас учили в школе, что вообще все хорошее, всё правильное началось с революции, с 1917 года.) А этот «бабушкин» мир был совсем иной. Вероятно, в нём по утрам с удовольствием пили ароматный кофе, делали красивые прически и вечерами ездили в концерты. А разговаривая, как бы невзначай, натягивали на длинные ухоженные пальцы лайковые перчатки. Спокойный мир, где любили, где горячо и искренне молились: и дома, и в храмах. А из поездок в Венецию или Ниццу посылали в Россию  восторженные письма и красивые поздравительные открытки на русском или французском. С улыбкой фотографировались, придерживая рукой от ветра шляпу с пером. А потом, уже дома, зачем-то перевязывали пачку этих открыток шелковой лентой… Этот мир с экипажами и спокойной жизнью, где, как я слышала в войну, «еще были печенье и яблоки», манил меня своей прелестью. Но над ним почему-то витали запрет и проклятье.
Навсегда остался в памяти мамин строгий, предупреждающий жест — палец, приложенный к губам. И ещё — чарующий запах минувшего, где отражалось в зеркальце лицо моей незнакомой бабушки: улыбчиво-белозубое и открытое. Возможно, чем-то похожее на моё.

 

ЧАСТЬ II