Фев
24

Ирина Ракша.

О  “Записках  Н.В.Плевицкой из тюрьмы”

 

В конце 30-х годов отношения красной Москвы с гитлеровской Германией были вполне дружеские. Об этом опубликовано достаточно много материалов. Вот, к примеру, небольшая публикация в газете «Правда» – послание Иосифа Сталина Адольфу Гитлеру.

«Газета «Правда» 25 декабря 1939 г. № 355 (8040)

Берлин. Главе германского государства господину Адольфу Гитлеру:

«Прошу Вас принять мою признательность за поздравления и благодарность за Ваши добрые пожелания в отношении народов Советского Союза».

Берлин. Министру иностранных дел Германии господину Иоахим фон Риббентропу: «Благодарю Вас за поздравления. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».

И. Сталин»

       Однако после революции и в 20-е, и в 30-е годы серьёзным врагом СССР неизменно считалась «белая эмиграция», вернее, остатки Белой армии, и особенно организация РОВС (Российский Обще-Воинский Союз) обосновавшаяся в Париже. Ненавидя цареубийц и новый «красный режим» большевиков, РОВС продолжал функционировать под руководством генерала Евгения Карловича Миллера, который ещё в период Гражданской войны – с беспощадной жестокостью подавлял все протестные выступления русских крестьян на севере России. И вот теперь в тридцатые годы уничтожить эту ненавистную «пятую колонну», «последний оплот белоэмигрантов» «вождь всех народов» Иосиф Сталин поручил наркому внутренних дел Николаю Ежову, правой рукой которого (по делам внешней разведки, т.е. «руководителем зарубежного отдела») был в то время полковник Павел Судоплатов. Он был не менее «кровавым» чекистом, чем Ежов, если судить по числу загубленных им русских душ за рубежом. Он-то и был тайно заслан в Париж в 1937 году (совместно со множеством советских тайных агентов) для завершения давно намеченной операции. Собственно борьба с противниками большевизма за рубежом велась Кремлём давно и успешно, и разнообразными способами (пуля, ледоруб, отравление ядами, похищение и пр., и пр.). Достаточно назвать лишь несколько самых громких имен (а сколько было иных!) – Лев Троцкий, Савенков, генерал Кутепов и многие другие. Однако свободная, по европейски «демократичная» Франция (бывшая тогда в «дружбе» и с Гитлером, и со Сталиным) до поры до времени оставалась для остатков спасшейся Белой армии неким укрытием. Но в 1937 году, по решению Москвы, дошла очередь и до устранения в Париже белоэмигрантского союза РОВС (или, как сами участники называли – ОВС).

Сценарий уничтожения руководителей РОВС был разработан в Москве, а затем планомерно и удачно осуществлен, как раз под руководством полковника госбезопасности СССР Павла Судоплатова. Этот остроумный, опытный военачальник прожил долгую жизнь. Он верно служил и в рядах НКВД, затем в КГБ и Ежову, и позже Берии, и прочим. Но в конце долгой жизни, уже в «лихие» девяностые, когда СССР исчез, когда на Лубянской площади памятник первому чекисту страны Дзержинскому был всенародно низвергнут, и масса тайного, даже «совершенно секретного» начала становиться явным, Судоплатов, понимая, что в недалёком будущем полная правда о делах ЧК, НКВД, КГБ и о нём лично может быть обнаружена, стал опережать события, стал активно писать и переписывать свои мемуары (дополнять их, изменять и переиздавать) – воспоминания о своём сложном, неоднозначном прошлом. Этот заслуженный пенсионер стал срочно давать, жадным до сенсаций журналистам (особенно в наступившие девяностые) многочисленные интервью. В прессе, в кино, на телеэкране. Однако в них, раскрывая якобы «истинные секреты прошлого», он, почётный генерал госбезопасности, исподволь, возможно случайно, возможно умышленно стал смешивать истину с ложью, переводить стрелки на иные рельсы. Вернее сказать – стал преподносить жадной до сенсаций, изголодавшейся по правде (при старом режиме)  аудитории – свою собственную личную точку зрения на деяния НКВД. (В том числе и в 1937 – 1938 годах в Париже). И это понятно. Перед лицом истории, уходя на тот свет, кто не захочет обелить себя, представить свою роль (не только участника, но и автора многих кровавых событий «по уничтожению врагов СССР») как высоконравственную, патриотическую, и даже героическую, каковой возможно она некогда и казалась.

Что же касается конкретно гибели организации РОВС и её руководителей, то за удачно осуществлённую в Париже операцию, генерал Н.Ежов был награждён в 1937 году орденом Ленина (правда, вскоре этот «монстр» был сам беспощадно расстрелян), а его помощник полковник Павел Судоплатов, был награждён орденом Красного Знамени. А позже получил звание генерала и подъём по карьерной лестнице.

Ещё бы! В Париже прошло всё более, чем удачно. И если перечислить коротко, то и руководитель РОВС генерал Е.К. Миллер был похищен, переправлен в Москву и вскоре убит на Лубянке. И его заместитель генерал Н.В. Скоблин был «умно подставлен» и так же убит, (выброшен из летящего, якобы в Испанию, самолёта), и член организации – Георгий Эфрон (действительно бывший агентом НКВД) был отправлен в Москву, поощрён санаторной путевкой в Сочи, а через месяц по возвращении в столицу, расстрелян в Бутырской тюрьме.

Что же касается жены генерала Н. Скоблина, (отважного Георгиевского кавалера времен Первой мировой войны), великой и популярной во всей Европе актрисы и певицы Надежды Васильевны Плевицкой, то в «сценарии ликвидации РОВС» ей была отведена не ведущая, но сложная и изощрённая роль. Её и следовало уничтожить, но главное – дискредитировать, дабы во всей этой истории «рука Москвы» не была явно видна. К тому же, изъяв её из собственного дома, открывался доступ к архиву Белой гвардии, хранившемуся в доме генерала и певицы на окраине Парижа. В нём хранились бесценные архивные документы, начиная с 1918 г, отступления Белой Армии до Крыма, затем Галиполи, Европа и  – по текущий день. Был там и главный «архиважный», как говаривал вождь пролетариата В.Ленин, документ – о расстреле большевиками в 1918 в Екатеринбурге царской семьи, и причастии к этому злодеянию первых лиц СССР – Ленина, Свердлова и пр. и пр.). Так что Павлу Судоплатову, тайно прибывшему с «коллегами» в Париж, надо было не только изъять певицу из дома, но и дискредитировать, оболгать в глазах эмиграции – дабы скрыть собственные «концы – в воду», и предоставить французским властям, как соучастницу в деле исчезновения Миллера. Конечно, любимица публики не могла быть просто пристрелена где-нибудь в переулке, или как Е.Миллер похищена. Тут пришлось поступать иначе. Используя и  интриги, и зависть к яркой фигуре певицы, и склоки внутри самой РОВС, (и помощь «своих» агентов – Третьякова и ген. Кусонского), подбросив даже фальшивую записку якобы Е. Миллера, его жене, Надежду Плевицкую, без малейшего повода и причин, подставили для ареста французским властям. И, спустя неделю после исчезновения и Миллера, и её собственного мужа, её, мятущуюся по городу в поисках мужа, неожиданно арестовали для «предварительного дознания о причастии к делу». (Воистину, для Судоплатова существование такой подходящей фигуры – было просто удачей, не будь её, её надо было бы выдумать. Ведь чем нелепее ложь, тем она выглядит правдивее). Конечно, французским властям, с одной стороны, надо было как-то реагировать на «безобразные события» происходящие в их столице в среде русских эмигрантов. С другой – разбираться Франции в таких «мелочах» было тогда совсем не ко времени. В предвоенной Европе происходили дела  иного, гораздо более сложного и глубокого толка, чем судьба какой-то русской эмигрантки. Они крылись в политически-трудном узле предвоенных взаимоотношений именуемом: Москва-Берлин-Лондон-Париж. В узле с одиозными именами властителей – Гитлер, Сталин, Черчилль, Риббентроп и пр.

Так что не погибнуть Надежде Плевицкой, этому прекрасному соловью русской песни было невозможно. Даже, несмотря на то, что явных, да и вообще ни-ка-ких поводов для ареста не было. И для следствия не было ни единой зацепки, ни малейших фактов, говоривших бы о её причастности к делу. (Француз-следователь буквально высасывал их из пальца). Да и вообще не было доказательств причастности певицы к политике. Она, великая артистка, глубоко православная женщина, по существу русская крестьянка, не знавшая ни единого языка кроме русского, никогда не интересовалась политикой, даже чуралась её. Хотя в жизни её не раз предавали, хотели погубить, как красные, так и белые. В Гражданскую красные даже хотели расстрелять, арестовав как буржуйку. А она, православная, святая душа, всю жизнь верила и повторяла не раз: «Я артистка, я пою для всех. Меня не убьют…»

Однако напрасно. Её и оклеветали и убили. Она погибла во французской тюрьме в 1940 году. Версий о её смерти несколько, в том числе и отравление. А вскоре фашисты, без боёв оккупировали Францию, где, кстати, в Париже продолжали мирно работать кафе и рестораны, где Пиаф продолжала петь свои песенки, где модница Коко Шанель продолжала  создавать и демонстрировать свои модели одежды, а писатели и журналисты как прежде продолжали писать и печататься. А на тюремном кладбище местечка Рени в это же время фашистами было эксгумировано тело одной русской каторжанки – для проведения химического анализа для обнаружения причины смерти – возможного отравления её агентами Москвы. Затем тело было закопано там же, но уже в безымянной общей могиле. (Не могу без содрогания не сказать, что есть и ещё одно, до жути страшное свидетельство – «тело русской было разорвано танками и закопано в общей тюремной могиле».)

С тех давних пор минуло более семидесяти лет. Победно окончилась Отечественная война, одно за другим прошли и следующие нелегкие для России десятилетия. И в эти десятилетия имя Плевицкой, как далёкой эмигрантки, где-то когда-то погибшей, было умышленно стёрто с официальных страниц советской культуры. Но песню её, соловьиную песню нельзя убить. И все эти долгие годы в народе всегда звучали бессмертные песни Плевицкой, звучал её неповторимый, волшебный голос. Ведь песни не умирают, как живоносный родник. Живут, пока жив народ. Они любимы и поются по всей России. Они словно сама душа Плевицкой обняли-объяли всю нашу землю. И всё потому, что когда-то в начале ХХ века юная курянка певунья-Дёжка из села Винниково, Надя-Надюшка с толстой косой до колен, а затем великая певица Надежда Плевицкая не только собирала их для нас по долам и весям бескрайней России, из года в год, в дожди и морозы (в Сибири, Поволжье, на Севере, на Урале и т.д.), но и подняла, словно знамя, на достойную высоту, впервые исполняя их с самых высоких подмостков, тысячами выпуская пластинки и ноты. «Лучинушка» и «Бродяга», «Есть на Волге утёс» и «Калинка», «Всю-то я вселенную проехал» и «По диким степям Забайкалья», «Ухарь-купец» и «Липа вековая», «Среди долины ровныя» и «Помню я ещё молодушкой была», «Из-за острова на стрежень» и «Хаз-булат удалой», «Славное море священный Байкал» и «Калинка», и так далее, далее – возродила, подарила нам почти две тысячи русских песен, которые сегодня уже кажутся как бы извечными. Она и сама сочиняла песни во множестве. Эти старинные ноты с её портретами и по сегодня живы – «Слова и музыка Н.В. Плевицкой». «Золотым кольцом сковали», «Русь родная», «Величальная царю-батюшке», «Что ты, барин щуришь глазки», «Белилицы румяницы вы мои», «Куделька», «Ванюша» и другие.

Так что душу великой певицы, «Курского соловья» (так назвал её Государь), как и светлые песни её, убить невозможно!

Оклеветать – да, искорёжить факты биографии – да, даже сочинить удобный миф о том, что она де «шпионка» – можно, (живуч же миф о Сальери якобы отравившем Моцарта, о Годунове убившем якобы царевича Димитрия), но песни её, и народную память о ней убить невозможно.

С момента смерти артистки прошло более семидесяти лет. И уже открываются прежде засекреченные архивы. Вот и у меня на письменном столе лежит потрясающий документ того времени – ксерокопии тюремных записей великой Надежды Плевицкой, сделанные ею в самые тяжкие дни её жизни, в годы 1937-1938. За два года до смерти. Ну, а подлинники, как и прочие архивы Белой Гвардии, оказались («естественно») в США, в библиотеке Конгресса. Насколько они целостны, не разграблены, насколько не почёрканы, не цензурированы – неизвестно. Эти записи мне привезла из США в прошлом году знакомая американка-историк, обожающая Плевицкую. Привезла не просто, а таясь, памятуя ОПАСНЫЕ советские цензурные времена, и засунув эту бесценную пачку бумаги под вещи, на дно своего чемодана…

Правда, почерк у моей любимой Надежды Васильевны, моей бабушки, почерк у Курского соловья, (как называл её Государь), сложнейший. Она ведь не окончила даже церковно-приходской школы. И буквы её буквально пляшут по строчкам. Они как иероглифы, угловатые и непонятные. Оттого-то «расшифровка» этих записей постоянно затягивается. Приходится «переводить» её текст с русского на русский. Но берёт оторопь, когда понимаешь – это её подлинный почерк, её язык, её слова полные страсти и горя, выведенные её, очень красивой рукой, которую целовали «великие русские чудотворцы», рукой с точёными длинными пальцами (помните её бюст работы Конёнкова, заказанный Рахманиновым?). Она писала эти строки – в тюрьме, на краешке убогого стола, украдкой от надзирательниц, в свободные минуты. Но в этих строках – само её дыхание, боль сердцебиения, её бессмертные чувства. И сегодня я не могу не представить Вам хотя бы часть этих, уже «расшифрованных» записей. Дабы читатели, любящие и великую нашу народную культуру и саму Надежду Васильевну смогли возликовать, смогли насладиться встречей с её душой и прекрасным, образным Словом. А журналисты не любящие всё это, и ради собственного пиара порой пишущие о ней в СМИ лживую «клубничку с кровью» – устыдились. Ведь за грех клеветы всё рано им придётся платить. Потом – перед Богом. А теперь перед лицом документа, перед лицом истории.

Читая строки, написанные прекрасной рукой певицы, актрисы, рукой, которую лепил скульптор Конёнков, которую рисовал художник Коровин, которую целовали Станиславский, Рахманинов и сам Государь России, невозможно не содрогаться, не впадать в отчаяние от горя и сострадания. Какая же концентрация лжи, клеветы, предательства  вдруг обрушилась на хрупкие плечи этой женщины! И как было выдержать всё? Как не отчаиваясь от горя, и молясь, молясь Господу, всё же оставаться милосердной, по христиански сочувственной горькому миру, в котором вдруг оказалась, как улыбаться птице, облаку, солнышку за решеткой окна, жалеть соседок по камере – убийц, и воровок? Как находить мужество не проклинать вчерашних своих друзей-почитателей, обернувшихся клеветниками? И как, всё-таки, погибая в пламени такого ада, мысленно повторять: «видно, не ведают все они, не ведают, что творят…». И даже на пороге смерти эта русская, крестьянка – Надя, Надюшка, Дёжка, из села Винниково – оставалась  достойной дочерью своего народа, своей великой Родины…

***

 

После неожиданного ареста и заключения Н.В. Плевицкой в тюрьму, для проведения дознаний и предварительного следствия, её адвокаты, не сомневавшиеся в положительном решении дела, просили Надежду Васильевну написать для них подробные характеристики на руководящих членов РОВС, бывших белых генералов, давно её знакомых, соратников и пропавшего Е. К. Миллера и её пропавшего мужа Н. В. Скоблина. И она, уже сидя в камере или находясь в общем тюремном «зале – ателье», стала послушно выполнять эту просьбу.

Представляю отрывки её «расшифрованных» записей. Остальное – в работе.

Указание страниц (колонцифр) дано в редакции составителя (И.Р.).
Вторая колонцифра – авторская (Н.П.). Весь текст печатается в
авторской (Н.П.) редакции.

 

 

***

Надежда Плевицкая. Записки из тюрьмы

(стр. 1)

Отношение начальников к Е.К. Миллеру  Шатилов – которого Миллер уволил, отстранил от должности, не желал даже встречаться с Миллером на официальных банкетах и отклонял приглашения – Миллер сказал: Шатилов – лгун.  Туркул ненавидел г. Миллера и не называл его иначе как «сволочь дед(?)».  Г. Миллер исключил Туркула из О.В.С., а Туркул организовал свою группу, которая была против Миллера. Туркул желал быть «вождём» во что бы то ни стало!  Задолжав в …собраний за буфет, нуждался в деньгах – бросив буфет – вдруг зашумел! Стал издавать газету, завёл …

(стр. 2)

пишущие машинки, ротатор, стал великолепно одеваться, сам и его жена, снял квартиру, устраивал попойки и уже на метро не ездил (хотя его жена и не была артисткой). Откуда всё у него взялось благосостояние, никто не знал.  На квартире бывали всегда заседания, в Галлиполийском собрании происходили лекции с дамами – а после лекций, попойки со скандалами!  Сотрудники Туркула: писатель Иван Лукаш, полковник генерального штаба Пятницкий, редактор газеты «Возрождение» Юлий Федорович Семёнов, генерал Твёрдый, полковник Крутский (бывший сотрудник г. Кутепова) и Лодыженский, ген. Фок.

(стр. 3)

Ген. Скоблин на собраниях и заседаниях у Туркула не был, ибо считался конкурентом Туркула. С И. В. Скоблиным всегда встречался и в последний раз виделся накануне дня (?) исчезновения Е.К. Милл. О чём они вели беседы, я никогда не знала!  Адмирал Кедров: с Миллером соблюдали только видимое приличное отношение, но не любили друг друга.  Кусонский генерал: Любил ли ген. Миллера, я не интересовалась! Но самого Кусонского все терпеть не могли. Шатилов был врагом Кусонского, а тот в свою очередь делал некие подлости Шатилову.   На банкетах Кусонский всегда просил не сажать его рядом с адмиралом  Кедровым. Они друг друга ненавидели!

(стр. 4)

Генерала Миллера никто не любил! За то, что забрал 7 миллионов фран. (возможно также, крон) он никому отчёта не давал и помощи не оказывал больным и требовал, чтобы все чины О.В.С. Делали взносы в фонд спасения Родины. Эти взносы достигали в. 25 т. (той же валюты)… в месяц! Куда это шло, никто не знал!  Все командиры частей в количестве 12-ти человек, возмущённые Миллером подали ему ультимативную записку, требуя отчёта средств и его ухода! Но Миллер был глух и нем! Поскандалили, пошумели и как-то замолкли, но единения уже не было.

(стр. 5)

генер. Фок.  Написал ругательное письмо г. Миллеру, ушёл из О.В.С. …, тесно сдружился с Туркулом и на собраниях громил Миллера беспощадно! Ругал он его, не стесняясь никого!  Ген. Фок приезжал к нам в … на … – всегда одалживал деньги, мой муж никогда ему не отказывал и давал по 200-300 франков, зная, что г. Фок безработный, всегда говорил, чтобы генер. Фок не беспокоился с отдачей долга и конечно мы никогда не получали долга.  Когда г. Фок уехал в Испанию к ген. Франко, то оказалось, что, будучи председателем Галлиполийского общества, он

(стр. 6)

растратил казенных 5 тысяч р., никому не рассказав об том (?). А слыл за честного человека…  На очной ставке у следователя Туркул показывал: «ген. Фок говорил мне, что он уверен, Скоблин – агент большевиков». Я слушала показания Туркула и думала: «Сам он был «уверен», но зачем деньги одалживать у нас?» И если сам такой честный, чего казённые деньги украл!?  Генер. Витков (?): начальник корпуса его не любили, издевались над ним, а душой всех издевательств был Туркул – по выражению Туркула «Сволочь Володя, говно собачье, а не командир корпуса!» Каждое распоряжение ген.

(стр. 7)

Витковского критиковалось и поднималось на смех.  Г. Витковский в свою очередь, считая себя гвардейцем, презирал добровольческих пехотных командиров выскочек.  Ген. Пешня – был тихий и послушный человек – ходил от уха до уха, сам нашёптывал и выслуживал – был он болен и много врал …!  Полков. Мацылев – Туркул, державший буфет в галлип. Собрании всегда общался с Мацылевым и говорил про него, что это шпион, наушник, всё что слушал вокруг, ходил докладывать начальству! Кусонскому (?), Кедрову, Миллеру. Мацылев был секретарём галлип. Собрания, получал жалованье, за что его ненавидел Туркул.

(стр. 8)

Полк. Шавинский – дерзкий, всегда ругал Миллера, примкнул к Туркулу и кажется скоро бросит его. Хлопотал больше других о посылке людей к ген. Франко в Испанию – его артиллеристы первые туда отправились.  Ген. Деникин – стоял в стороне от ОВС. Вокруг него сгруппировались «добровольцы», не признававшие ген. Миллера. Деникин не признавал Миллера и не желал с ним встречаться. Шатилов и Деникин – непримиримые враги!  Ген. Скоблин, желая примирения в ОВС, пригласил на полковой юбилей своего старого начальника г. Деникина. Шатилов был вне себя.

(стр. 9)

Жена его … тоже! Они не пришли на праздник и очень ругались. Показания Шатилова поэтому пристрастны и мстительны!  Ген. Эрдели. После увольнения Шатилова, ген. Миллер назначил Эрдели на его место. Но долго Эрдели не продержался в РОВС, т. к. против него восстали все начальники – ибо он, старый интриган, приласкал провокатора Федосенку и стал печатать клеветнические статьи в газетах. А когда его спросили – это Вы пишите? Он категорически отказался. Хотя все знали, что это он! Украв 10 тысяч денег у Миллера, он был уволен.

(стр. 10)

Дом, в котором сейчас живёт генерал Эрдели (Русский Дом) строился с участием Эрдели. Там случилось мошеничество с деньгами. И мошенник этот – Эрдели, привлечён был даже к судебному разбирательству.  В книге «Письма Императрицы Александры Фёдоровны» государыня А. Ф. пишет: «Эрдели – известный интриган» (Эрдели был в свите Его Величества). Эрдели развратник, бабник. Полковник Н.С. Добровольский рассказывал, как этот генерал на кавказском фронте возил с пышностью любовницу и жену. Для любовницы он …

(стр. 11)

Вообще в Воинском союзе в круге Миллера кипела злоба, интриги, зависть. Вся эта грязь и клевета наполняла Галлиполийское собрание (… очень длинный фрагмент неразборчив) белых эмигрантов.  Семёнов повторяя чужую клевету, он много наплёл в суде в своих показаниях. Но это он по привычке! На то он и редактор «Возрождения». Как пророчески все называли эту газету – «Вырождение»…  Сама не знаю, почему бы меня назвали «красной матерью».  (…) же писал в газете об этом как (…) а на самом деле ложь! Писалось также, что я пела коммунистам.

(стр. 12)

А на самом деле пела я (…)!  На очной ставке Семёнов сказал: «Мадам Скоблина – артистка, и она имеет право петь кому хочет, и это никто не осудит»… Но осуждал ты, злобный ты человек!  Да, в Америке мы устраивали концерты: секретарь С.В. Рахманинова и сам знаменитый композитор. На первом концерте мне аккомпанировал (…) своего сочинения. А его нельзя обвинить в большевизме. 1. Пик: Не знаю фамилии. 2. Елаев(?): Не знаю такой фамилии. 3. Феврис(?):  Не знаю. 4. Пике:  Симпатичный коммисар. 5. Альберти: Не знаю! 6. Триатель:  Не знаю.»

(стр. 13)

Бурцев: «старая ищейка». Я не знакома с ним. Но он в пылу (…) 25 сентября после того, как меня арестовали, забрался ко мне в дом (…) не испросив разрешения ни у меня, ни у полиции самовольно провёл в моём доме день и ночь, искал, рылся в бумагах. Затем в газетах описал моё жилище и взял мои фотографии, поместил также в печати, Буле (?) Хозяин гостиницы (?). Надеюсь, ничего плохого обо мне и Скоблине сказать не может. Верье (?) не знакомы (…)

(стр. 14)

Григул – капитан адъютант полка (…) и занимал место консьержа в доме на (…) 81 (Галип. собрание). Его квартира находится в подвальном помещении, куда я приехала утром 23 сентября. Оттуда “легенда” полицейского доклада, что я пряталась (…) Григул знает: что я страдаю головокружением, т. к. сам вызывал по телефону (…) Его жена также была свидетельницей внезапного головокружения. Григул знает, что я часто не хотела входить в дом, где происходило заседание, и оставалась в машине ждать мужа. Григул выходил ко мне, справлялся, не замёрзла ли я? Но не хотела идти в собрание, выслушивать сплетни надоело.

(стр. 15.)

Григул знает: как скромно мы жили – бывал у нас дома, знает, что я никогда не ссорилась с моим мужем и никогда не показывала своего превосходства – влияния, из чего можно было бы заключить, что мой муж у меня “под башмаком”. Наоборот: мои слёзы ожидания в машине говорят за то, что муж был диктатор в доме и в делах, так как сам желал. Мои усталость, слёзы не заставили бы его отменить собрание или свидание (…), ибо это было бесполезно. Григул знает: какой Туркул циник, интриган, жадный на деньги и как он желал быть “вождём” во что бы то ни стало! Как интриговал против ген. Миллера.

(стр. 16)

Григул Люба: знает, что я боюсь ходить одна через улицы – однажды мы шли из кино ночью с ней и Сергеем Скоблиным, они смеялись (…), что боюсь панически переходить улицы во время движения – по этому не раз муж подъезжал и брал меня в машину против движения (конечно, когда оно не большое). Люба Григул была переводчицей, когда меня допрашивал комиссар. Я, вынув из бумажника фотографии и книжечку записную, положила на стол (…), не знаю вообще что там написано. Люба видела это и мы рассматривали фотографии. В мою сумку не вмещалось всё, и я просила Любу положить к ней в сумку фотографии и книжечку, не зная что

(стр. 17)

меня арестуют. Когда меня оставили в (…), а Любу – с (…) отпустили, то я забыла взять у неё то, что дала, а она! Почему мне, мне не напомнила? Почему унесла? Забыла? Она, более спокойная, забыла? (…) Генерал Деникин. Командующий войсками добровольцев. Никогда со мной не был знаком. С ген. Миллером не виделся, его не признавал, образовал вокруг себя группу «добровольцев», которые ушли из О.В.С. и не подчинялись Миллеру, враждуя и всегда ругая его, Миллера. Ибо хотели видеть г. Деникина во главе.

(стр.18)

Г. Деникин ненавидел г. Шатилова и разоблачил его, что он, Шатилов незаконно носит чин генерал-лейтенанта, что он сам себе чин присвоил. Когда мой муж пригласил г. Деникина на корниловский праздник, то Шатилов и его жена не пришли и ругали мужа, что тот пригласил Деникина, злейшего их  врага. Вот какой хаос царил вокруг Миллера! Злоба, ненависть друг к другу! (на полях) Но это все сплетни, чем богата эмиграция. P.S. Из области слухов: мне и моему мужу один генерал, который служил в книжном магазине О. Дыковой, говорил, что Деникин женат на своей дочери – т.е. дочери своей любовницы, которая в молодости была женой его начальника, и что после он женился на ее дочери.

(стр. 19)

Е.К. Кедров. Адмирал. Знакомы только шапочно и в домах не бывали. Он  был заместитель г. Миллера, и не любили они друг друга. Адмирал Кедров бедствовал и сердился, что Миллер забрал казну и не дает ему ничего. Кедров не любил и ругал (?) Кусонского(?), что тот занимал должность начальника штаба при Миллере. Кусонский ненавидел Кедрова и  просил не сажать его рядом с Кедровым, на банкетах, кругом вражда! Кедров уверен, что я знала о похищении Миллера – и о всех политических делах моего мужа! Я удивлена, почему он так думает? Я с Кедровым никогда на политические темы не говорила, делами РОВСа не интересовалась. А между тем он, заместитель Миллера «ничего не знает». Это вот странно!

(стр.20)

Кедров показывал, на чем основана уверенность, что я все знаю. «Они всегда вместе: и на концерте, и в собрании: то он ее ждет, то она его!» Вот вся улика!  Мы не имели квартиры в Париже, а дела все в Париже! Мне нужно было бывать везде как артистке. Когда начинался концертный сезон, то мне все присылали билеты для распространения на благотворительные вечера. Просили также собирать вещи для лотерей, а как бы их собирали, сидя в Озуаре (?)? Я много была на благотворительных вечерах, а кто бы возил в концерты кроме мужа?

(стр.21)

Мой муж из виду экономий, на всех концертах благотворительных бывать не мог и всегда ждал меня в машине. Иногда приглашал своего помощника Г. Трошина (?), и сидя в машине, беседовали, о чем я не знаю, должно быть о нуждах полка!  Кедров также показывал, что после исчезновения Г.М. (?) я утром шла по улице Лопкшан (?), оглядываясь – что ему «показалось подозрительным». Но это он имел право подозревать! А на самом деле я сказала в ответ, что иду на Дезондери 81 (?)Я и  пришла туда! Что же тут подозрительного? Не найдя на Дезондери 81(?) Григуля, к которому я шла – не стала его ждать хотела идти к родным не вспомнила адреса, – сказала жене Григуля, что пойду

(стр.22)

к док. Чекунову(?) , – ибо чувствовала себя плохо. К нему я попала поздно. Проплутав не знаю, где, изредка узнавая знакомые места, но пришла я к Чекунову! А затем приехала утром к Григулю, заночевав у знакомого Фойгородского (?)  Док. Чекунов звонил по телефону в Собрание, и чтобы вызвать по телефону Григуля – дабы забрал меня домой, но  Григуль не был …., поэтому я ночевала у Файгородского, который и привез меня на Ф.Д. 81. Какая же тут попытка к бегству! И почему я не убежала? Кусонский далеко стоял от нас. Мужа он не любил и никого не любил он! Его тоже не любили!  (стр. 23)

Л.Н. Ропизидский бофрер (?) Г.М. Докт Эйтингона (?) женатый на сестре М. Эйтингон. Давний наш знакомый, жена его нервно больная находилась в лечебнице, когда я ночевала у него. Он почти политикой не интересовался, как и я. Эйтингон, а в особенности белой армией. Никто из них не интересовался.  Л. Литвиненко. Видела его только издали в лагере Галиполи, когда он разошелся с женой и  … В Моркавский. Но с тех пор я его не видела. Что он может знать обо мне? Не общаясь с нами!  Троцкий Сергей провокатор, лгун, все что писал  …., все ложь и бред сумасшедшего

(стр. 24)

(ремарка отсутствуют в моих фотокопиях стр.25+26, но, может быть, они не были сохранены, англ.)  Полк. Трошин. Знает мужа 10 лет, меня знает 18 лет. В Париже был начальником группы корниловцев, т.е. помощником моего мужа. Показал: «Мадам Скоблина никакого влияния на полковые дела не имела, политикой не занималась. Я часто ее видел в слезах, когда она ожидала мужа в машине. Однажды она мне сказала, что политикой не интересуется, да и муж мне запрещает о ней рассуждать.  Вот что говорит Трошин человек, который знает меня – ибо он ближе всех был к нам! И как честный человек должен сказать правду – не фантазируя, как это делают те, кто, вообще меня не знает!

(стр. 25)

(ремарка отсутствует? Стр.25-26, англ.)  Наш мой друг Эйтингон.  Макс Эйтингон доктор, известный психоаналитик. Председатель всемирного общества психоаналитиков, личный друг профессора Фройда. Сын богатого меховщика. После смерти отца все унаследовал. Политикой не занимается, в партиях не состоит, а тем более политической. Ученый, богатый. Зачем ему коммунисты!  Жена его бывшая артистка Художественного театра. Оба культурные, любящие искусство. Помогали артистам. Наша дружба была в течение 15 лет. Они помогали нам материально.  Писатель И.С. Лукаш (?) редактировал мои мемуары «Дежкин Карагод» и вторую часть.

(стр.26)

«Мой путь с песней». Первая книга «Д.К.»(?) начатая в Париже дописывалась в Берлине в квартире Эйтингонов. М.В. Эйтингон (?) выпустил «Д.К.», заплатил за печать – приурочив этот подарок к 15 лет моему юбилею. Лукаш бывал в доме Эйтингонов, и знает, что там политикой и коммерцией не занимались. А содержание моей книги само говорит, что «поклонник» или «работник» коммунистов. Издавать таких мемуаров, где восхваляется, что было до большевиков, не будет.  Когда воцарился в Германии Гитлер эпигоны переехали в Палестину. Откуда их гнали, в Европу – мы виделись с ними. Из Иерусалима – прислали мне святую книгу – библию, которая фигурировала у судьи

(стр.27)

Эйтингоны, зная, что мне доставит особую радость, прислали: библию! А через доктора П.А. Гольденштейна прислали: икону Николая Чудотворца. Прислали св. воду из Иордана и свечи от Гроба Господня. Где же тут коммунизм?  Писатель И.С. Лукаш может сказать, что он наблюдал в доме Эйтингонов в 1925.  Доктор Н.А. Гольденштейн скажет, что привез мне икону из Иерусалима в 1936 г. (Взгляды и вкусы мои не изменились за это время).  Многочисленные письма Мирры Яковлевны Эйтингон говорят, что дружба продолжилась, и помощь, когда было нужно, тоже была.

(стр. 28)

В особняке Эйтингонов нам предоставлены были апартаменты, куда могли приходить и наши знакомые – которые не были знакомы с нашими любезными хозяевами. К моему мужу приходили: профессор Ильин и наш полк: священник О.Л. и Сувчинский. А больше никого не помню: т.е. не приходил никто.  Все адреса наших друзей знал мой муж. Я никогда адресов не писала на письмах, т.к. не имела. За меня думал мой муж, без него я совершенно беспомощна.  Судья Марша спрашивал: не любовница ли я Эйтингона? Мне было смешно и стыдно слушать – у людей всегда на уме грязь! Не могу себе представить, чтобы М.Е.Э. мог изменить своей мурушке (?), а я солнышку!

(стр. 29)

Наша жизнь и потребности к ней!  Когда я вышла замуж за генер. Скоблина в Галиполи, он был очень болен, истощен, у него начинался туберкулез. Вся забота моя была направлена на то, чтобы восстановить его здоровье. Все корниловцы видели, как выглядел их командир! У него не было ни одного здорового органа, все здоровье положено – за Родину! Я продавала последние драгоценности, чтобы улучшить его питание.  Находясь в Галиполийском лагере среди офицерских семейств, где было много интриг,… жены офицеров вмешивались не в свои дела, чем вызывали инциденты. Мой муж ненавидел женщин – политкопток (?) и женясь на мне поставил условие,

(стр.30)

ни в политические дела не вмешиваться! Мне выполнить условие было легко,  ибо это все меня не интересовало – т.к. я была знаменитая артистка, и «чин» «мать командирша» мог интересовать какую-нибудь провинциальную  мечтательницу, но не меня. Свой чин знаменитости я ни на какой другой менять не собиралась!  Поселившись во Франции, я не отнимала у французов средства, я ездила в турне по странам, где понимали мой язык, и, заработав в других странах средства к жизни, возвращалась во Францию! Мы жили скромно, тихо, не нарушая порядка гостеприимной, второй нашей Родины. Ни мой муж, ни я, не пили вина, не курили,

(стр. 31)

не играли в карты. И никто из соседей французов не скажет, что мы – нарушали их покой какой-нибудь непристойностью, или мошенничеством. Или скандалом…!  Почему бы я стала заниматься политикой? Но кто скажет, что я была (зачеркнуто) За деньги. Но кто скажет, что я на деньги была жадна? Кто скажет, что я не отдала бы последний грош, если у меня просили помощи!  Политика для меня такая каша, во вкусе которой я до самой смерти не разберусь! Я только знаю, что: не могу разобраться, кто прав, кто не прав? И еще знаю что: политика дело жестокое, кровавое! И могу ли я, рожденная для песни, для красоты, заниматься таким жестоким делом, как политика?!  (стр.32)  Свидетель кап. Григуль на очной ставке, по видимому, желая в чем-то меня уличить! Показывал: «Молодой ген. Скоблин скромный застенчивый, вдруг появляется Н.В. Плевицкая, он женится, и стал расти и вдруг вырос»! Это показание для меня большой комплимент! Если бы не было в нем задней мысли сделать из меня умницу, которая воспитывает молодежь и делает их смелыми и не «застенчивыми».  Мой муж, которого в слабоволии заподозрить было нельзя! Ибо он женился на мне, будучи генералом, на груди у него был георгиевский крест, а золотое оружие, награды эти получают люди, которые не боятся смерти! Можно ли думать, что он был слабоволен?

(стр.33)

Не о политике я думала, когда вышла замуж за ген. Скоблина! Думала я, как восстановить его здоровье! Я окружила его любовью и уважением! Я заботилась о том чтобы возвратить ему здоровье которое он положил на защиту Родины и если он вырос, то потому что я, будучи в большом «чине знаменитости» не унизила его до «башмака» что обычно случается с мужьями, у которых жены ничего из себя не представляют – кроме того что они только «женщины» (?)  Известный журналист Николай Николаевич Шебуев писал обо мне: «Плевицкая – драгоценный самородок, она наша радость.. Ее песня

(стр. 34)

всех объединила, на ее концертах все партии единодушны, все ей рукоплещут! Такова сила таланта этой чародейки, этой лучшей из лучших Русских … (неразборчиво»  Но что сделали со мной эмигранты?  (три строки зачеркнуты) Кто посмеет сказать, что я позорила чудесное имя Русской женщины какой либо непристойностью?!  А кого я обманывала, а? Где эти люди? Пусть они скажут!   Когда и с кем спорила…